Прежде всего определимся с важнейшими понятиями, в особенности относящимися к самоосознаванию. В психологической литературе, в психопатологии, к сожалению, отсутствуют ясные дефиниции таких понятий. Типичной является ситуация, когда процессы самоосознавания отождествляются с представлениями о самопознании или самосознании. Фактически не существует какой-нибудь, хотя бы рабочей гипотезы, которая могла бы послужить ориентиром в исследовании нарушений самоосознавания. Остаются совершенно непонятными место и роль самоосознавания в структуре личности, неизвестны характеризующие его основные процессы, не очень ясны отношения последних с механизмами развития других психических расстройств, как продуктивных, так и дефицитарных.
Представленные далее теоретические соображения по указанным вопросам являются в сущности предположениями, основанными лишь на разрозненных клинических фактах, которые оказались в нашем распоряжении благодаря пациентам и отдельным литературным данным. Автор посчитал необходимым более подробно остановиться на описании различных клинических вариантов нарушения самоосознавания, полагая, что в конечном итоге именно оно позволяет удостовериться в том, насколько обоснованны те или иные предварительные суждения.
Самоосознавание — восприятие индивидом психических актов, в которых представлены его физические, психические и личностные качества, все то, что он ощущает и определяет как свое собственное Я. Самоосознавание или самовосприятие является внутренним планом индивидуального сознания. Другой план последнего образует восприятие психических актов, совокупность которых индивид определяет как находящуюся вне его объективную данность. Подчеркнем и то, и другое есть не только воспроизведение некоего знания индивида и опыта его прошлого, они в первую очередь заключают в себе процессы непосредственного представления ему той действительности, в которой он пребывает здесь и теперь.
 |
Нарушения самоосознавания корректирует клинический психолог |
Оба плана сознания не могут функционировать один без другого. Не бывает так, что человек воспринимал бы внешний мир, не осознавая так или иначе собственное Я. Не бывает и так, чтобы ясно осознавая свое Я, человек терял бы всякое ощущение окружающего его мира. Можно, пожалуй, сказать следующее: как и какой предстает индивиду объективная реальность, в значительной степени зависит от того, как он воспринимает самого себя — все внешнее он осознает через призму своего Я, а восприятие себя осуществляет через осознавание внешнего мира.
Сосредоточив, к примеру, свое внимание на каком-то внешнем объекте, нормальный индивид вполне отдает себе отчет в том, что этот объект представлен ему в его наглядных и мысленных образах, его мыслях, благодаря его собственным усилиям. Но в то же время он понимает, что свои внутренние события он осознает посредством внешних впечатлений. Говорит, например, что его мысли идут то быстро, то медленно, их у него много или мало, что он ощущает тяжесть на душе, делает что-то с легким сердцем, мягко выражается, принял твердое решение, долго не может чего-то вспомнить и т. п.
Вот фрагмент текста Ф.М.Достоевского: «Обрывки мыслей мелькали в душе его, загорались, как звездочки, и тут же гасли, сменяясь другими, но зато царило в душе что-то целое, твердое, утоляющее, и он сознавал это сам». Акты самоосознавания обнаруживают тем самым двойственную природу. С одной стороны, в них отражается некая объективная реальность. С другой стороны, в них же заключены субъективные представления об этой реальности. В норме и то и другое сливается в некое неразделимое единство. В случаях патологии следует ожидать распад этого единства на два параллельных потока переживаний, в одном из них индивид будет осознавать какие-то реальные события, в другом — мнимые, воображаемые.
Если индивид не осознает себя субъектом своих эмоций, он будет вынужден одушевлять внешний мир, то есть наделять его своими душевными качествами, а это, в свою очередь, приведет к тому, что собственные психические акты он будет воспринимать как результат влияния каких-то посторонних, чуждых для себя сил, станет молиться, поклоняться им, взывать к ним.
Пифагор, вспомним это, из глубины веков настойчиво предостерегает: ничему не удивляйся, именно удивление людей привело к рождению богов. Слово «удивляться», между прочим, само выдает свою этимологию («диво» — чудо, сказочное существо, божество, демон). А.В.Снежневский, уже в наше время описывая психопатологию самосознания, как бы в унисон философу древности указывает, что нарушение самосознания возникает одновременно с изменением отражения реального мира, то есть одновременно с дереализацией, отмечая, что деперсонализация и дереализация обычно возникают вместе. Заметим здесь, что оба упомянутых термина А.В.Снежневский использует для обозначения всех нарушений самовосприятия.
Тем не менее оба плана сознания являются все же относительно самостоятельными, как бы отделенными один от другого. При некоторых нарушениях самовосприятия, к примеру, субъективная картина внешнего мира может существенно не страдать. Особенно хорошо это видно на ранних этапах развития психического расстройства, когда нарушения самовосприятия проявляются отдельными разрозненными симптомами. В свою очередь при нарушениях предметного или внешнего сознания самоощущение также может оставаться не нарушенным. Так, при делирии, в типичных его проявлениях самоидентификация пациента, свойственная бодрственному периоду, чаще всего не страдает, так что пациенты не теряют верного представления о себе, хотя их внешнее сознание заполняется зрительными и иными обманами восприятия, бредом.
О единстве, известной автономии и отношениях зависимости этих двух планов сознания свидетельствует, полагаем, и такое соображение. В бодрственном состоянии большинству индивидов свойственно, как известно, осознавать чувство реальности как внешнего мира, так и своего собственного Я. Между тем чувство реальности своего Я не может возникать прежде появления самого сознания Я, а последнее в более или менее отчетливой форме происходит, по-видимому, где-то в конце первого — начале второго года жизни и позже.
Тем самым само Я младенца есть для него скорее объект внешнего мира, оно существует как источник внешних впечатлений, так что чувство реальности существования действительности до этого времени еще не вполне дифференцировано. Это первичное чувство реальности или некая протопатическая структура дифференцируется лишь по мере развития сознания Я, а следовательно, и механизма самовосприятия. Другими словами, из сказанного вытекает, что чувство реальности собственного Я является несколько более поздним, как бы вторичным образованием по отношению к чувству реальности окружающей действительности.
Утрата способности осознавать чувство реальности переживается пациентами как ощущение призрачности, фантомности явлений действительности. Любопытно, что это ощущение может быть выражено порознь как в отношении своего личного существования, так и существования внешнего мира. Однако ощущение нереальности бывает и тотальным, когда пациент чувствует, например, что ему только снится, будто есть и внешний мир, и он сам. Тем не менее все же нельзя не признать, что столь давнее понимание очевидного вроде бы факта тесных отношений, существующих между самовосприятием и восприятием внешнего мира, до сих пор является предметом дискуссий общего характера, не располагает достаточно убедительными доказательствами, лишено, в частности, ясного и конкретного психопатологического содержания.
Иногда самовосприятие уподобляется рассматриванию индивидом себя в зеркале: в кривом зеркале, естественно, видится искаженный образ своего Я. Нарушение самовосприятия можно сравнить и с испорченной фотографией самого себя, со сценой, где для зрителя, т. е. индивида ставится что-то вроде спектакля о нем самом. Аналогии эти при всей подкупающей их простоте, увы, неправомерны. Искаженный, болезненный образ Я для пациента не есть нечто побочное или постороннее, от чего легко можно отвернуться или что можно не принимать во внимание. Этот образ и есть для него непосредственное переживание своего Я, суть единственная и несомненная внутренняя реальность.
Индивид при заболевании поначалу нередко сохраняет способность понять, что изменился не он сам, то есть его Я, а изменилось лишь его восприятие самого себя. Со временем, однако, это понимание может смениться стойким и непреклонным убеждением в том, что пострадало именно его Я, а вовсе не самовосприятие. Так, например, на смену потере чувства Я иногда приходит абсолютная уверенность в утрате своего Я. Фрагментация, расщепление прежде единого Я на относительно автономные субъединицы некоторое время большей частью пациентов переживается как болезненное явление. Однако позже многие из них приходят к уверенности в том, что их Я действительно превратилось в несколько самостоятельных личностей.
Такие пациенты не могут или категорически не желают принять мысли о нарушении у себя самовосприятия. Так, больная убеждена, что где-то на краю света существует ее «копия» — точно такая же внешне женщина, правда, «без морщин и без родинки» — «сестра», «богиня зла», т. е. полная ей противоположность. Эта «сестра три раза пыталась убить меня, — говорит больная, — она все делала против моего желания. Недавно я подумала, например, что у нас нет ураганов, и это хорошо. Но сестра узнала мои мысли, и на другой день разразился ураган».
Больная заметила также, что ранее в течение длительного времени окружающие ее люди знаками и намеками давали ей понять, что вскоре с ней случится что-то очень важное. И, наконец, это событие состоялось. Ее осенило вдруг, что она — бог, мысли которого сразу же становятся всем известны и тотчас осуществляются. «Вначале, — говорит она, — я очень этого испугалась, подумала, что у меня что-то с головой». Но затем она приняла эту роль, вполне освоилась с нею и теперь не представляет себя в ином качестве.
Ее прежняя жизнь — это одна из многих «прошлых жизней». Она твердо решила, что останется богом, даже если ей придется отказаться от горячо любимого ею человека (почему именно «бог», а не «богиня» — это уже другая тема) и т. п. Иначе говоря, из сказанного вытекает и такое весьма важное обстоятельство: нарушения самовосприятия являются необходимым условием или даже предварительным этапом развития различных бредовых суждений.
Отклоняясь несколько в сторону, заметим, что самовосприятие — это вовсе не пассивное отражение меняющегося Я. Роль самовосприятия не сводится только к показу какойто картинки о сиюминутном состоянии Я индивида. В связи с этим возникают разные вопросы, в том числе и такой: может ли самовосприятие, в свою очередь, влиять на Я, так или иначе его меняя? Возможно ли, например, что утрата способности воспринимать свои эмоции, мысли, побуждения рано или поздно повлечет обеднение или какое-то иное их изменение?
Конечно, теоретически и с позиций психологии такая возможность существует: не осознавая, предположим, свою потребность в пище, индивид со временем придет, вероятно, к выводу, что такой императивной потребности у него уже более нет; в силу этого он, естественно, не только перестанет ощущать голод, он будет меньше думать о еде, забывая вовремя, а то и целыми днями поесть, он перестанет также предвкушать удовольствие от еды, готовить вкусную пищу, не будет наслаждаться ее вкусом и запахом. Если еда имеет для него большее значение, чем удовлетворение физиологической потребности, он, возможно, он уже не станет, как ранее, гордиться тем, что ест, когда ему это нужно и когда он этого хочет, ни в чём себе не отказывая, так как тем самым он, вполне вероятно, стремился утвердить себя в своих глазах и представить себя окружающим в благополучном виде, если еда была для него не просто поглощением пищи, но и средоточием множества иных ценностей. В итоге он лишит себя не только нужной, здоровой пищи, но также соответствующих побуждений и эмоций.
Может ли такое состояние длиться бесконечно долго без всяких негативных последствий хотя бы для аффективно-волевой сферы? Вероятно, нет, так как любая функция, пребывая в бездействии, рано или поздно атрофируется. В литературе встречаются лишь единичные указания на этот счет. А.А.Меграбян, например, наблюдая больную с нарушениями самовосприятия, спустя год обнаружил у нее признаки выраженного психического дефекта. Тем не менее каких-либо конкретных доказательств обратного влияния нарушений самовосприятия на личность индивида, по-видимому, не существует, если не считать отдельных предположений на этот счет. Сам по себе этот вопрос является, по нашему мнению, принципиально важным.
Сказанное не следует, конечно, понимать так, будто процесс или механизм самовосприятия является какой-то верховной и совершенно независимой инстанцией, всецело определяющей функционирование Я. Скорее всего, самовосприятие является безусловно важной, необходимой, но в то же время подчиненной структурой в составе целостной личности. Развивать эту тему в теоретическом плане мы не станем, хотя будем вынуждены вернуться к ней при обсуждении проблемы аутизма.
Образ Я, продолжим прерванную мысль, не является статичным, одинаковым на протяжении всей жизни, данным однажды раз и навсегда. Этот образ постоянно меняется, обновляется, в частности в связи с возрастом. Между тем здоровый человек при всех его переменах и внутренних противоречиях обычно ощущает себя тем же самым в разные фазы существования своего Я.
Иначе говоря, индивид отождествляет себя не с тем или иным конкретным образом Я, а с тем механизмом или процессом, каковым является самовосприятие. Тот или иной дискретный акт самоосознавания, актуальный в данную минуту, не есть, следовательно, какой-то изолированный и самодовлеющий факт внутренней жизни, он суть лишь отдельный эпизод в длинной и непрерывной цепи внутренних событий, представляющий некий промежуточный итог реализации некоей программы, какого-то алгоритма обработки информации о том, что составляет Я индивида. (Отметим попутно такой привычный и все же совершенно необъяснимый факт: того самого Я, которое и существует, функционирует, и в то же время осознает себя.)
Если довести мысль о программе самовосприятия до логического конца, придется согласиться с тем, что только такая программа позволяет индивиду распознавать, что принадлежит его Я и что к нему не относится, только она каким-то образом определяет, что включать в структуру Я и что устранять или сохранять только она предоставляет ему возможность осознавать как проявления своего Я, так и то, что в нем происходит под влиянием чего-то чуждого и постороннего.
В самом деле, почему, например, пациент с ампутированной ногой продолжает чувствовать свою ногу иногда спустя много лет после операции? Вероятно, потому, что программа самовосприятия Я пациента так и не изменилась, осталась прежней, такой же, как до ампутации. Почему — а это совсем другая, пусть гипотетическая ситуация — пациент не чувствует своей ноги и даже может быть вполне уверенным в том, что ее нет, хотя объективно в его Я ровно ничего не изменилось? Возможно, потому, что в силу психического расстройства оказалась поврежденной программа самовосприятия, и именно вследствие этого пациент воспринимает собственное Я столь изменившимся.
Более частой является другая, уже реальная ситуация, связанная, например, с осознаванием болезни. Встречаются пациенты с признаками явного психического расстройства, но в то же время абсолютно уверенные в том, что они здоровы, и эта уверенность иногда мало чем отличается от бреда здоровья. Почему это происходит? Это может означать лишь одно: программа самовосприятия стала такой, что не вполне нормальным пациенты станут считать скорее свое прежнее Я, чем теперешнее, болезненное.
Программа при этом изменилась так, что в Я пациентов включаются болезненные и одновременно исключаются нормальные его проявления. С другой стороны, встречаются такие пациенты, которые уверены, что страдают неким мнимым заболеванием. И здесь дело доходит порой до развития настоящего бреда — бреда болезни. Что происходит у ипохондриков? Возможно два сценария. Первый сценарий: включается программа самовосприятия, возникшая под влиянием тяжелой или длительной болезни в прошлом, например в детстве.
Ребенку в свое время необходимо было вести себя так, чтобы взрослые увидели его болезнь, обратили на него внимание, пришли к нему на помощь. Ипохондрик, согласно этому сценарию, как бы превращается в маленького ребенка, нуждающегося в заботе родителей. Если бы это было так, ипохондрик, во-первых, повторил бы, пусть в самых общих чертах, прежнюю свою болезнь, а во-вторых, он и вел бы себя подобно ребенку, т. е. проявил бы симптомы регрессии или пуэрилизма. В клинической практике таких форм ипохондрии, которая сочеталась бы с пуэрилизмом, не встречается. Кроме того, обычно нельзя сказать, что ипохондрики ранее болели чемто намного чаще или гораздо тяжелее, нежели другие пациенты.
Некоторые из них ничем серьезным не болели вообще. Второй сценарий: болезнь поражает программу самовосприятия так, что пациент постепенно или в более сжатые сроки без каких-либо объективных оснований начинает осознавать себя больным. Все проявления Я, которые соответствуют этому ( например, фантазии), включаются в Я, все другие — напротив, из Я исключаются.
Забегая немного вперед, выскажем две гипотезы. Первая: во всех случаях анозогнозии и бреда болезни начиная с момента изменения программы самовосприятия запускаются механизмы апперсонализации, то есть присвоения или аппроприации чуждых личности проявлений Я, а также внешних, посторонних для Я впечатлений или, другими словами, превращения и тех и других в структуры Я. Вторая: одновременно с этим включаются и процессы алиенации, отчуждения, то есть отторжения из структур Я нормальных его проявлений и превращения последних в подобие объектов или явлений внешнего мира.
Если оба эти предположения имеют некоторые основания, то из них вытекает, что первичное поражение при некоторых психических заболеваниях в первую очередь затрагивает высшие инстанции личности, включая также сферу самовосприятия, и только вслед за этим путем селекции психического материала формируется клиническая симптоматика. Эта симптоматика является как бы вторичной, производной по отношению к упомянутым нарушениям самовосприятия. Аналогичным образом развиваются и некоторые другие симптомы, связанные, предположительно, с иными расстройствами самовосприятия. Конкретным примером может служить, в частности, ипохондрический нигилистический бред («нет внутренних органов» и т. п.). Этот бред также связан с нарушением самовосприятия, но уже с другим, а именно с утратой способности воспринимать аутопсихические проявления, т. е. с психической анестезией.
По аналогии с гипотезой о существовании некоей схемы тела, дающей индивиду возможность воспринимать собственное тело, можно, вероятно, предполагать существование и какой-то общей, интегральной схемы Я. Формируясь, предположительно, где-то в детстве, такая схема Я не остается в дальнейшем неизменной, иначе индивид всю свою жизнь ощущал бы себя ребенком. Она не застывает в одном и том же виде после пубертатного периода или по достижении зрелости. Совершенно очевидно, что она находится в непрерывном развитии, так что по мере как развития, так и инволюции Я в нее постоянно, автоматически, помимо осознанных усилий вносятся те или иные существенные коррективы. В норме индивид этого, естественно, не замечает, отчего чувствует себя наяву и во сне, в детстве и старости одним и тем же человеком.
В психопатологии между тем известны состояния, которые могут быть связаны с регрессией самовосприятия. Это, в частности, истерический психоз, протекающий с симптомами пуэрилизма. У некоторых пациентов с постпроцессуальным, а также органическим психическим дефектом наблюдаются состояния, в которых они, подобно детям, говорят о себе в третьем лице, как если бы они утратили способность осознавать собственное Я.
Это, возможно, состояния, в которых взрослые пациенты до или во время психоза какое-то время ощущают себя детьми. Так, пациент сообщает, что при появлении тревоги он чувствует себя уже не взрослым человеком, а ребенком 4-х лет. В то же время он слышит в своем животе голос ребенка и предполагает, что это его собственный детский голос. Больная вспоминает, что незадолго до поступления в больницу однажды утром она проснулась с «невероятным ощущением», будто она младенец, который еще только «гулькает». У меня, говорит она, было «внутреннее ощущение», что еще жив мой отец, что он наклоняется надо мной и целует меня. «Мне было в это время так легко, что я могла бы летать, как бабочка».
Еще одна больная рассказывает, что в начале болезни, когда она была возбуждена, ее сестра, врач, сделала ей инъекцию успокоительного препарата (по-видимому, седуксена). Вскоре после этого, продолжает она, «я почувствовала себя ребенком лет пяти. Потом мой возраст уменьшался, и я пальцами показывала, сколько мне лет. В конце я показывала только один палец. Я чувствовала, что и тело мое детское, и сама я чувствовала себя совершенным ребенком: я хихикала, прижимала к груди игрушку, ползала на коленях, просила соску, толкала в рот палец. Говорить я не могла, не умела. И в то же время все понимала и наблюдала за собой как бы со стороны. Это состояние длилось около 30 минут, затем оно сразу прошло».
Иногда пациенты сообщают о персонификациях в виде детских голосов, хотя далеко не всегда идентифицируют себя с ними. Нередко они рассказывают о сновидениях, в которых чувствуют себя детьми или видят детей, в них при этом они узнают себя. Бывают и такие расстройства, во время которых в воспоминаниях взрослого или пожилого пациента невольно являются яркие, порой овладевающие впечатления детства. Известно, наконец, что при старческой деменции и атрофических процессах могут возникать своеобразные состояния «впадания в детство», когда пациенты забывают о своей взрослой жизни, чувствуют себя детьми и сообразно этому себя ведут.
Приведем фрагмент текста Ф.М.Достоевского (далее нам придется не раз цитировать писателя, сумевшего с научной точностью описать целый ряд психических нарушений, включая нарушения самовосприятия, о чем мало что можно прочесть даже в современной специальной литературе). Ф.М.Достоевский в романе «Братья Карамазовы» рассказывает о сыне отставного штабс-капитана Снегирева Илюше.
Илюша очень болен. К нему пришли друзья. Впервые пришел и его лучший, долгожданный друг Красоткин Коля. В подарок Коля принес бронзовую игрушечную пушечку, чему Илья очень обрадовался. Мать Ильи страдает каким-то ослабоумливающим процессом и ведет себя точно дитя. Она часто плачет, жалуется на одиночество, высказывает обиды на то, что ее никто не уважает, веселит же ее только дурашливо-шутовское поведение мужа, которым тот тщетно пытается рассеять печаль больного сына. Коля дарит Илье игрушку и говорит: «Это я для тебя, для тебя! Давно приготовил, — повторил он еще раз, в полноте счастья. — Ах, подарите мне! Нет, подарите пушечку лучше мне! — вдруг, точно маленькая, начала просить маменька. Лицо ее изобразило горестное беспокойство от боязни, что ей не подарят. Коля смутился. Штабс-капитан беспокойно заволновался. — Мамочка, мамочка! — подскочил он к ней, — пушечка твоя, твоя, но пусть она будет у Илюши, потому что ему подарили, но она все равно что твоя, Илюшечка всегда тебе даст поиграть, она у вас пусть будет общая, общая... — Нет, не хочу, чтоб общая, нет, чтобы совсем моя была, а не Илюшина, — продолжала маменька, приготовляясь уже совсем заплакать. — Мама, возьми себе, вот возьми себе! — крикнул вдруг Илюша. — Красоткин, можно мне ее маме подарить? — обратился он вдруг с молящим видом к Красоткину, как бы боясь, чтобы тот не обиделся, что он его подарок другому дарит. — Совершенно возможно! — тотчас же согласился Красоткин и, взяв пушечку из рук Илюши, сам же и передал ее с самым вежливым поклоном маменьке. Та даже расплакалась от умиления. — Илюшечка, милый, вот кто мамочку свою любит! — умиленно воскликнула она и немедленно опять принялась катать пушку на своих коленях». В другом месте романа Ф.М.Достоевский подробно описывает болезненное состояние Д.Карамазова, где тот около суток вел себя совершенно по-детски.
Все вышесказанное о регрессии указывает, по-видимому, на то, что более ранние схемы Я не стираются в памяти, а надежно и иногда длительное время в ней сохраняются. Под влиянием болезни они могут вновь актуализироваться.
Значительно реже, но встречаются и такие нарушения, в которых проявляется как бы прогрессия самовосприятия: пациенты наяву или во сне осознают себя более пожилыми людьми, чем они есть на самом деле. Больной сообщает, например: «Снилось всю ночь и, казалось, все происходит наяву, будто я воюю с пиратами, спасаю от них людей, но мне это не удается, и все они погибают. Потом женщина-пират сзади ударила меня чем-то острым сзади, я почувствовал резкую боль. Я упал, но не умер, просто сон в один миг перемотался вперед, лет на сорок. Я увидел хромающего пожилого мужчину, владельца лавки. Его кто-то назвал моим именем, и я понял, что вижу самого себя. Было даже ощущение, будто свое Я я ощущал не там, откуда смотрел, а в этом мужчине. После пробуждения я чувствовал боль в спине; я даже подумал, что однажды так можно и на самом деле лишиться ног». Встречаются и такие случаи расстройства, когда дети значительно обгоняют в своем психическом развитии сверстников, они выглядят не по годам взрослыми, этакими «маленькими старичками».
Нечто подобное наблюдается также у пациентов с синдромами прогерии, т. е. преждевременного старения в силу гипофизарной недостаточности. Означает ли это, что существует не какая-то одна, но несколько врожденных и заданных наперед схем самовосприятия, поочередно включающихся в разные возрастные периоды жизни? Никаких сколько-нибудь серьезных оснований так думать, по-видимому, не существует. Но, отметим, нет и каких-либо других объяснений приведенным и подобным психопатологическим феноменам мнимого «омоложения» и «старения».
Индивид, как известно, проходит в своем развитии определенные критические стадии, сменяющиеся затем относительно спокойными периодами существования. Логично предположить, что именно в эти критические стадии (младенчество, раннее детство, дошкольные годы, пубертатный криз, кризис середины жизни, инволюция) личность индивида подвергается наиболее значительным и бурным изменениям. Соответственно этому изменяется и схема Я. При беспрепятственном, нормальном развитии соответствующие преобразования схемы Я осуществляются достаточно успешно, но в тех нередких случаях, когда возникают какие-то преграды, например серьезное психическое заболевание, можно ожидать появления нарушений самовосприятия. Особенно касается это детско-подросткового периода жизни с его неоднократными и радикальными личностными превращениями. Именно в этом возрасте и ранней зрелости, как известно, наблюдаются наиболее яркие симптомы нарушения самовосприятия.
Границы Я достаточно подвижны и устанавливаются индивидом всякий раз по-иному в зависимости от того, какой смысл он вкладывает в понятие Я. С одной стороны, он может под собственным Я понимать некое внутреннее деятельное начало, как бы энергетический центр или ядро своего Эго, вокруг которого в каком-то порядке располагаются более или менее ясно осознаваемые психологические структуры.
Это глубинное Я, следовательно, и составляет тот фундамент, на котором базируется сознательное Я. Другими словами, при таком понимании индивид явно подразумевает непосредственное и нерасчлененное чувство своего бессознательного Я, источника энергии, влечений, потребностей, а также средоточия его навыков. Человек способен, по-видимому, каким-то образом осознавать не только свое сознание, но и то, что считают бессознательным. Когда индивид, к примеру, говорит «я делаю» или «я думаю», он тем самым как бы утверждает, что имеет в виду именно динамизирующее начало своего бессознательного Я. Поскольку бессознательное неоднородно, соответствующий комплекс ощущений может быть подвергнут анализу. Так, чувство преди подсознательного выглядит, возможно, как чувство активности, спонтанности, витальности. Ощущение надсознательного представлено, вероятно, такими чувствами, как целостность, аутентичность, индивидуальность и др.
С другой стороны, индивид понятием Я определяет то, что присуще его сознательному Я, какие-то качества собственной личности, а также то, чем обладает он в мире объектов:
«Это мои мысли, мои чувства, мои действия, моя дочь, моя деревня, моя страна...» При этом, заметим, он включает в рамки своего сознательного Я не только такие объекты, которые он использует, имеет или создает, но также и те, к которым он принадлежит сам. В первом случае, т. е. подразумевая свое бессознательное Я, индивид воспринимает себя всегда в единственном числе, как нечто целостное и неделимое, неизменное и скрытое для наблюдения извне. Даже в измененном состоянии сознания (аффект, опьянение, сновидение и т. п.), а иногда и при психических нарушениях индивид ощущает свое Я так, будто с ним ровно ничего не происходит, он, несмотря даже на серьезное расстройство, продолжает чувствовать себя тем же самым человеком, что и до болезни, как если бы его Я осталось неприкосновенным.
Во втором же случае, т. е. когда индивид имеет в виду свое сознательное Я, он воспринимает себя постоянно меняющимся: ребенком, взрослым, веселым, несчастным, одиноким, богатым, больным... Индивид в этом случае нередко осознает, что у него есть не одно, а как бы несколько разных Я. Например, он может разговаривать сам с собою, воспринимать одно и то же с позиции разных людей, а оказываясь в той или иной социальной роли, принимать разные, порой противоположные решения и т. д. Кроме того, он понимает, что эта часть его Я доступна в какой-то мере наблюдению извне. Он видит, например, что окружающие узнают его настроение, догадываются о его намерениях, они понимают, что он нездоров, так или иначе оценивают его характер.
Далее. В первом случае собственное Я воспринимается индивидом как рефлектирующая, контролирующая и оценивающая инстанция его личности: это Я наблюдаю за собой и внешним миром, это Я сам оцениваю себя тем или иным образом, это именно Я заставляю себя что-то делать, Я обвиняю сам себя или бываю доволен своими успехами и т. д. Во втором же случае Я воспринимается как нечто подлежащее наблюдению, контролю, оценке. Болезненные и иные перемены самовосприятия чаще всего касаются этого второго Я: это не мои мысли, чувства, желания или у меня пропали мысли, желания, эмоции. Пациенты могут говорить и так: я живу чужими мыслями, волю других я принимаю за свою собственную и т. п. Но, подчеркнем, даже в тех случаях, когда, по утверждениям пациентов, их Я совершенно исчезает, они большей частью продолжают говорить от его имени.
Внутреннее, бессознательное, глубинное Я — это и есть то главное, что человек называет своей душой, духом, средоточием жизненного начала. Это некий остов, стержень, фундамент, нечто цементирующее психику индивида, интегрирующее ее в целостную структуру, какие бы внутренние конфликты или противоречия во внешнем плане сознания не раздирали при этом личность человека. Расстройство восприятия этого Я может породить ощущение тотальной дезагрегации собственной психики и распад стройной, пусть и очень субъективной картины внешнего мира.
Дети в возрасте 2–3 лет, если судить по их поведению и высказываниям, к своему Я относят физическую, телесную его часть, а также присвоенные ими объекты, определяя и то и другое словом «мое». Исследованиями установлено, что 25% детей уже в возрасте 9–12 месяцев узнают свое изображение в зеркале, а 75% детей обретают такую способность к двум годам жизни (Галлап, 1977).
Если, однако, ребенка спросить, где же находится он сам, он вначале показывает грудь, живот, голову. Когда ему возражают, что это не так, что он показывает не себя, а всего лишь грудь, живот или голову, он после некоторого замешательства находит все-таки выход из затруднительного положения и дает понять, что у него есть Я и располагается оно где-то глубоко внутри его существа. Без осознавания Я такое было бы вряд ли возможно. Другими словами, уже в столь юном возрасте дети чувствуют, что у них есть та самая душа, о которой взрослыми они начнут сочинять разные легенды. К этому же времени дети свободно разграничивают живые и неодушевленные объекты, а в играх «оживляют» последни