Симптомы продуктивного аутизма

Симптомы продуктивного аутизма во многом прямо противоположны только что упомянутым.

1. Преобладание чрезмерной экстраверсии. Пациенты не только не отгорожены от происходящего, напротив, они могут быть захвачены им настолько, что как бы забывают о самих себе. Внешние впечатления, то одни, то другие, доминируют в сознании пациентов, при этом они мало связаны друг с другом, отчего их поведение может напоминать импульсивное. Проявления данного расстройства разнообразны.

Пациенты, например, очень общительны, разговорчивы, впечатлительны, открыты, бывают то восторженны, то подавлены и всегда не в меру доверчивы. Как говорит больная, «мне бабушка говорила, что я все принимаю за чистую белочку». Нередко из-за своей излишней открытости внешним впечатлениям и недостаточной направленности внимания к событиям внутренней жизни пациенты легко попадают в зависимость даже от малознакомых людей, нередко бывают также очень влюбчивы. Больная говорит, например, что влюбленность то в одного мужчину, то в другого — это ее «постоянное состояние»; в то же время, замечает она, «материнская роль меня пугает».

Зависимость легко возникает также в отношении лекарств, психоактивных субстанций. Пациенты очень мягки, податливы, крайне уступчивы, точно загипнотизированные, охотно верят разным гадателям, целителям, ворожеям, шарлатанам и авантюристам, часто попадают в их ловко расставленные сети и бывают легко обмануты. На первый взгляд, они будто бы напрочь лишены эгоцентризма, так как начинают на все смотреть глазами других людей.

На самом же деле они теряют свою самостоятельность, лишаются прежней автономности. Что касается эгоцентризма, то он при аутизме не исчезает, но превращается во что-то иное, приобретая новое качество: пациент правильным считает не только и даже не столько то, что думает сам, сколько полагает, что принятые им на веру чужие мысли должны быть правильными как для него самого, так и для всех остальных людей. Это проявление эгоцентризма является, в сущности, аллоцентризмом — готовностью видеть мир не своими глазами, но воспринимать его с позиции кого-то из окружающих.

Узнайте, как лечат аутизм

2. Чрезмерная склонность пациентов вовлекаться в какие-то ситуации напоминает идеи отношения. Так, больная узнала, что кто-то из присутствующих на беседе работает в хосписе для раковых пациентов. Ее первая реакция: «Со мной может случиться такое же. Надо срочно что-то предпринимать». При упоминании других ситуаций она несколько раз спросила: «Вы хотите, чтобы я приняла в этом участие?» При настоящих идеях отношения (точнее, думается, было бы говорить об идеях отнесения чего-то к себе) пациентам кажется, будто окружающие только и думают, как он сам, о своей проблеме. В таких случаях пациенты демонстрируют, очевидно, факт транзитивизма.

При апперсонализации выявляется обратное нарушение, а именно: пациентам кажется, что это они стали объектом идей отношения других людей, что окружающие втягивают их в зону своих интересов, навязывают им что-то, подавляют их, то есть хотят вовлечь в ту или иную ситуацию. Какую-то необъяснимую для пациентов притягательную силу приобретают даже предметы, принадлежащие «манипуляторам».

Так, больная, отвлекаясь от обсуждения ее проблем, смотрит почему-то на лежащий на столе ключ, то и дело тянет к нему руку, берет его, кладет обратно на место, потом берет опять, и это продолжается до тех пор, пока ее не спрашивают, в чем же дело, зачем она это делает. Она поясняет, что ключ «будто заколдован», он «завораживает», «притягивает» ее внимание, он как бы «гипнотизирует» ее, «рука сама тянется к нему». В данном случае больная демонстрирует явно не идеи отношения, а, напротив, как бы идеи вовлечения в не имеющую к ней прямого отношения и никак не связанную с ее переживаниями ситуацию.

3. Нередко пациенты с избыточной экстраверсией сообщают о своеобразных мысленных диалогах с воображаемыми оппонентами. Например: «Представляю человека, с которым была ссора. Мысленно разговариваю с ним, спрашиваю, отвечаю, как бы выслушиваю его обидные слова. Сначала я контролирую этот воображаемый разговор. Потом наступает момент, когда мысли лезут уже сами, не дают мне покоя, они мне уже ни к чему, но прервать их поток я не могу, как ни пытаюсь, они в меня как бы нагнетаются, идут откуда-то со стороны». Психотические переживания такого содержания могут, видимо, выглядеть как «вкладывание» мыслей.

4. Некоторые внешние впечатления могут приобрести необычно большую силу влияния на пациентов. Так, больная обратилась за помощью к психиатру по совету стоматолога в связи с нечувствительностью к анальгетикам. Она сообщила ему, что пережила «стресс» и до сих пор «не может от него оправиться». «Стресс» заключался в том, что во время дежурства в колонии-поселении она обнаружила суицид осужденной женщины.

Рассказ больной отличается излишней детализацией, но суть его в следующем. Во время длительных поисков этой женщины больная с помощником обнаружили ее повесившейся в заброшенном здании, где была будто бы «мистика — говорили, что там водятся привидения, и я в это верила». Женщина повесилась сидя. Больная увидела ее совершенно неожиданно, в луче фонаря на фоне полной темноты, сильно при этом напугалась.

«После этого я стала замедленной, растягивала слова, паузы, при волнении заикалась, медленно думала, порой мне казалось, что я схожу с ума. Плакала без явной причины — «сама собой», а также из-за обиды на мужа, «который даже не спросил, каково мне. Я чувствовала, что в области сердца что-то замирает, сжимает, трепещется, бултыхается какая-то жидкость. Было жжение в области сердца, там сначала грело, потом пекло, болело под лопаткой слева».

Больше всего ее беспокоило, что перед глазами все время всплывает этот кадр, одна и та же картина — повесившаяся женщина в ярком луче света. «Раньше мне приходилось вытаскивать из петли человека, тоже женщину, оказывать ей первую помощь, но тот случай не подействовал на меня так сильно, как последний. Спала я в общем нормально, кадр не снился ни разу. Что-то похожее было со мной раньше. Несколько лет назад умерла моя мать.

Вечером после похорон, помню, я прилегла, не спала еще и вдруг увидела, как раскрывается дверь, появляется мать. Видела ее отчетливо, она была как живая. Она прошла по комнате, окликнула меня по имени и бесследно исчезла. До сих пор я не понимаю, что это было. В течение 13 лет у меня «закладывает» нос, потом это само проходит, но ненадолго. Врачи ничего найти не могли. Последний раз меня вылечил профессор, он уложил меня на кушетку, встал у изголовья и молча водил руками над моей головой. Я осознаю, что больна, у меня что-то с нервами. Поэтому боюсь теперь, оставят ли меня на работе, я ведь аттестована. По характеру я правильная с детства, открытая, доверчивая, все злое в себе стараюсь изживать, всегда стараюсь помогать людям, оптимист, люди мне нравятся, охотно бываю в компаниях, правда, с шутками у меня плохо». Центральный пункт сообщения больной — это «обратные кадры», т. е. навязчивые репродукции неприятного впечатления.

Сторонники бихевиоризма пытаются объяснить появление такого рода навязчивостей с позиции теории научения: сильное, порождающее страх впечатление повторяется далее непроизвольно, если образовался условный рефлекс между ним и какими-то случайными нейтральными впечатлениями. Актуализация последних всякий раз приводит к воспроизведению травмирующего переживания. Вопрос при таком разъяснении тем не менее остается открытым, так как непонятно, каким образом однократное сочетание множества случайных впечатлений само по себе приводит к формированию такой прочной связи всего лишь одной из них с травматичным впечатлением у здорового до этого момента человека.

5. Подражательность. Это готовность принимать на веру самые разные мнения, взгляды, ценности, копировать те или иные модели поведения, способы мышления, увлекаться новыми веяниями и теориями, какими бы неприемлемыми с усвоенных ранее позиций они не были. Высокая степень внушаемости нередко фигурирует и в сообщениях самих пациентов: «Была вчера у соседки и увидела, как она обставила квартиру.

Я тут же решила сделать то же у себя... Слушаю одного человека, мне кажется, что он абсолютно прав, и я думаю то же самое. Слушаю другого, нет, думаю, прав этот. Выступает третий, и мне опять кажется, что прав-то он, это он как бы угадал мои мысли». В толпе такие пациенты совершенно теряют голову, растворяются, утрачивают свою идентичность, отчего их поведение становится чем-то похожим на действия кататоников с эхосимптомами. Нет ничего неожиданного в том, что пациенты внутренне могут порой меняться самым решительным, радикальным образом. Именно о них говорят «был Савлом, стал Павлом».

Чуждое, постороннее, неестественное пациенты, как губка, впитывают в себя и тем самым делают как бы своим личным, внутренним достоянием. При этом они не замечают вопиющих порой противоречий не только с тем, чему они верили ранее, но и в том, что так легко перенимают от других людей. Пациенты в равной мере симпатизируют как научной теории, так и бредням об оживлении умерших, в их сознании легко совмещаются летающие тарелки, инопланетяне и строгие, доказательные суждения, целомудрие и свободная любовь, идеи справедливости и жестокой конкуренции, монотеизм и язычество. В их голове нет никакого порядка, никакой системы, они всеядны и некритичны, лишены всякой самостоятельности и в этом смысле также индивидуальности.

Другой формой подражательности является отождествление себя с какой-нибудь идеей или личностью, персонифицирующей такую идею. Эта идея столь глубоко укореняется в Я пациента, что становится его новой и как бы подлинной натурой. Речь не идет при этом о смене идентичности, хотя в каком-то смысле можно говорить и о ней, а имеется в виду фанатизм — безотчетная и самозабвенная преданность, бескорыстное служение какой-то идее: религиозной, социальной, эстетической.

Одержимость фанатика всегда делает его чрезвычайно односторонним человеком, который в ослеплении своей страстью совершенно забывает не только о себе, но и о подлинных интересах, взглядах и судьбах других людей. Вероятно, таким же образом появляются фанатики «любви» — пациенты, одержимые исступленным, безответным и нередко как бы заочным чувством привязанности к кому-либо, как, например, описали это А.И.Куприн в рассказе «Гранатовый браслет» и Н.С.Лесков в повести «Леди Макбет Мценского уезда». Объект такой любви часто и не догадывается о том, что кто-то так сильно любит его, либо недоумевает по поводу столь сильного и губительного чувства.

Филлипс (1974) сообщает об открытии им феномена Вертера, то есть подражательного самоубийства у неуравновешенных людей. Факты такого самоубийства следует признать вполне реальными, однако одной неуравновешенности характера явно недостаточно для их понимания. Суициденты такого типа должны, полагаем, вначале прочно отождествить себя с объектом подражания, а уж затем действовать по их примеру. К тому же сам термин «феномен Вертера» мы считаем не совсем правильным. Не меньше оснований говорить о феномене Офелии и считать его первооткрывателем совсем другого человека. В романе Ф.М.Достоевского «Братья Карамазовы» (1879–1880) есть очень точное его описание:

«Ведь знал же я одну девицу, еще в запрошлом «романтическом» поколении, которая после нескольких лет загадочной любви к одному господину, за которого, впрочем, всегда могла выйти замуж самым спокойным образом, кончила, однако же, тем, что сама навыдумывала себе непреодолимые препятствия и в бурную ночь бросилась с высокого берега, похожего на утес, в довольно глубокую и быструю реку и погибла в ней решительно от собственных капризов, единственно из-за того, чтобы походить на шекспировскую Офелию, и даже так, что будь этот утес, столь давно ею намеченный и излюбленный, не столь живописен, а будь на его месте лишь прозаический плоский берег, то самоубийства, может быть, не произошло бы вовсе. Факт этот истинный, и надо думать, что в нашей русской жизни, в два или три последние поколения, таких или однородных с ним фактов происходило немало.

Подобно тому и поступок Аделаиды Ивановны Миусовой (матери Дмитрия Карамазова — В.А.) был без сомнения отголоском чужих веяний и тоже пленной мысли раздражением». Далее Ф.М.Достоевский описывает трагическую судьбу Аделаиды Ивановны. Она, будучи родом из знатной и далеко не бедной дворянской семьи, вышла замуж за отца братьев Карамазовых, приживалу, шута и сладострастника, так как в желании замужества с этим человеком ее убедила «услужливая фантазия». Потом она бросила дом, сына и сбежала с погибавшим от нищеты семинаристом-учителем. В Петербурге она «беззаветно пустилась в самую полную эмансипацию». Там же и умерла, не то от тифа, не то от голода. Случилось то, что должно было случиться: эта женщина, несомненно, была душевнобольной, мотивация ее поведения в значительной степени определялась нарушением самоосознавания.

К содержанию