Органический аутизм. Симптомы дефицитарного аутизма

Под органическим аутизмом большей частью понимается синдром Каннера, реже — последствия пре- и раннего постнатального повреждения мозга с симптомами аутизма. Некоторые авторы считают возможным говорить об эпилептическом аутизме, имея при этом в виду синдром Леннокса-Гасто.

Различают, наконец, психогенный аутизм или парааутизм, связывая его развитие с сепарацией детей. Считается, что первые прочные привязанности младенцев к значимым взрослым формируются в возрасте между 7 и 9 месяцами жизни. Необходимым условием развития привязанности является, как полагают, теплое, заботливое и понимающее отношение к ребенку его матери, а не факт кормления грудью, как думают психоаналитики. Существует теория, согласно которой на основе ранних привязанностей дети формируют «внутриоперационные модели», т. е. когнитивные репрезентации себя и других (Боулби, 1985, 1988). Например, это может быть негативная модель собственного Я, сочетающаяся с негативными моделями окружающих.

При негативном восприятии окружающего мира ребенок часто начинает проблемно себя вести, капризничать и проявлять агрессию

Такой ребенок будет испытывать страхи, станет сопротивляться влияниям извне и предпочитать избегающее поведение, что, собственно, и расценивается как приобретенный аутизм. Нам кажется наиболее интересным здесь то, что неадекватная и складывающаяся в столь раннем возрасте модель самовосприятия является причиной отторжения внешних влияний, а тем самым замедленного и искаженного формирования структур Я пациента. Л.А.Булахова (1982) описывает особый вариант дизонтогенеза детей, проявляющийся с первых месяцев жизни такими признаками, как ускоренное интеллектуальное и речевое развитие, высокие абстрактные возможности, а также недостаточное развитие моторики и эмоционально-волевых качеств. В свою очередь это затрудняет адаптацию детей к существованию в обычной социальной среде. Автор высказывает мнение о том, что это расстройство отличается от синдромов Каннера, Аспергера, а также от олигофрении «с частичной одаренностью».

Узнайте, как лечат аутизм

Чаще аутизм встречается в более позднем возрасте, развиваясь в связи с расстройствами личности и болезненными процессами, включая шизофрению. Его проявления более дифференцированы и разнообразны, нежели в детстве. Представляется возможным с достаточной четкостью разграничить как дефицитарные, так и продуктивные симптомы аутизма, которые в абсолютном большинстве случаев не только не исключают друг друга, но и обычно в разной пропорции бывают представлены одновременно.

И те и другие симптомы большей частью бывают таковы, что плавно переходят друг в друга так, что провести разграничительные линии между ними довольно трудно. Попытаемся тем не менее описать их по возможности детально исходя из предположения, что дефицитарные симптомы связаны с деперсонализацией, а продуктивные симптомы — с апперсонализацией.

Симптомами дефицитарного аутизма являются:

1. Интровертированность, или самопогруженность. Описывается самими пациентами и окружающими их людьми как «уход в себя», «задумчивость, рассеянность, замкнутость на себе», «неразговорчивость, отгороженность». Это обычные, хотя и достаточно расплывчатые характеристики. Сам К.Юнг, автор термина и типичный интроверт, указывает, что интроверт погружен в мир своих мыслей, чувств и опытов, он созерцателен, сдержан, стремится к уединению, склонен удаляться от объектов, его интерес сосредоточен на себе. К.Юнг не употребляет термин «аутизм», для него оба эти понятия являются, видимо, равнозначными.

К.Ясперс, в свою очередь, не принимает термин К.Юнга и сам не дает определения интроверсии, отождествляя ее с шизотипическим темпераментом Э.Кречмера. Психологи, похоже, вообще термин «интроверсия» предпочитают «аутизму», поскольку последний обычно используется в психопатологии в совершенно определенном значении. Думается все же, что интроверсия есть лишь один из аспектов аутизма. Классическая интроверсия состоит, во-первых, в том, что события внутреннего мира вызывают у индивида повышенный интерес и могут иметь для него большее значение, нежели внешние впечатления. К.Юнг, например, много внимания уделял изучению всего того, что он  считал проявлением своего бессознательного.

Интроверты, во-вторых, нередко имеют смутное представление о том, что есть окружающая их живая, изменчивая и противоречивая действительность. Последняя в силу особенностей самовосприятия оттесняется как бы на периферию сознания и потому включается индивидами в собственное Я лишь в виде безжизненных, как бы обескровленных   и весьма отдаленных от реальности схем или формул.

Например, поступки какого-то конкретного человека важны для интровертов только в той мере, в какой тот следует неким законам, нормам, инструкциям, в первую очередь таким, какими их представляют себе сами интроверты. Нечто реальное может иметь значение для интровертов не более чем какая-то клеточка в табели о рангах или таблице, где упорядочены их умозрительные представления о происходящем.

Для интровертов, например, преступник есть нечто однобокое, лишь нарушитель уголовного кодекса и объект адекватного наказания, но не индивидуум, продукт сложного переплетения различных обстоятельств, которого прежде всего нужно понять, а уж потом оценивать в юридическом или каком-то ином контексте. Ф.Ницше, напротив, всех преступивших закон считает прообразом сверхчеловека. На эту однобокую особенность ума интровертов указывает Г.Гегель, говоря о псевдоабстракции. Точно так же,  по мнению интровертов, женщина с косметикой на лице и с сигаретой — это образец эмансипации либо заведомо деклассированное существо, а невзрачно одетый человек — подлинно свободная личность или обитатель социального дна. Иначе говоря, оценки интроверта могут быть и чаще всего являются полярными. Богатство одним интровертам надо безжалостно искоренять, так как оно, по их представлениям, есть абсолютное зло. Другим интровертам богатство нужно всемерно поощрять, ибо, думают они, оно есть абсолютное добро.

Альтернативное мышление по формуле «или-или, третьего не дано» — третья типичная особенность интроверта. Он как бы предписывает реальности собственные представления о ней, а не свои представления меняет в соответствии с ней. Он в этом смысле идеалист, часто очень предвзят, нередко не в меру консервативен, даже ригиден, как, впрочем, все искренние и самоотверженные сторонники какой-то «идеи».

Интровертированные индивиды тем самым лишены вкуса конкретности, простые и реальные вещи не находят адекватного эмоционального отклика в их душе. Им важно не столько то, что происходит в жизни, а то, насколько это соответствует их весьма предвзятым ожиданиям. Таким образом, внутренняя мотивация поведения — это четвертая особенность личности интроверта.

Смена экстраверсии интроверсией, что нередко случается в связи с заболеванием, в части случаев детерминирована, вероятно, падением интереса к внешним событиям в силу отчуждения мысленных образов внешних впечатлений. Может быть, именно поэтому пациентам оказываются ближе события внутренней жизни и они в первую очередь занимают их внимание. Больная, например, несколько лет методично ведет дневник самонаблюдения, регулярно записывает в него и все свои сновидения: ей они кажутся особенно интересными, их содержание она как бы накладывает на действительность, иногда понимает происходящее в каком-то сновидном смысле.

Она, похоже, делает это именно потому, что реальность, точнее, представления о ней как бы отдалились от нее, потеряли былую привлекательность и прежнее значение. Однако внутренние события могут привлекать пристальное внимание не только в относительном, но и в абсолютном смысле, то есть в силу возрастания яркости образов самовосприятия. В этом случае именно последние будут казаться пациентам более значительными, важными, аффективно насыщенными.

Другими словами, существуют как бы два внешне одинаковых, но в сущности очень разных варианта интроверсии: один обусловлен деперсонализацией, другой — апперсонализацией. Болезненная степень интроверсии характеризуется помимо прочего и признаками патологической рефлексии. Айзенк считает, что интровертами являются меланхолики и флегматики, а экстравертами — холерики и сангвиники. К.Леонгард возражает Айзенку, указывая, что для экстраверта определяющее значение имеет мир ощущений, для интроверта — мир представлений, так что экстраверт мотивирован в своем поведении преимущественно внешними впечатлениями, а интроверт — внутренними.

2. Нарастающая самоизоляция. Наиболее заметна в отношении эмоционально значимых людей: близких родственников, друзей, коллег, соседей. Пациенты рассказывают об этом следующим образом:

«Одному мне легче, спокойнее... Мне стало все равно, что люди хотят для себя или хотят от меня... Мне кажется, что людей занимает что-то пустое, незначительное, глупое, какие-то пустяки, мелочи. Мне лучше работать или что-нибудь делать одному, когда никто не стоит над душой, присутствие кого-то мне сильно мешает... Я давно не хожу в гости, никого не приглашаю к себе, в компаниях мне скучно и как бы некуда себя девать. А если дома есть кто-нибудь из родственников и знакомых, я только  и жду, чтобы гости поскорее разошлись... Люди мне надоедают, докучают, раздражают меня, я устаю от них.

Общаюсь с ними по необходимости, без всякого желания и удовольствия, отвечаю на их вопросы только «да» и «нет», не распространяюсь, не хочу, чтобы они приставали ко мне... Один я отдыхаю от людей. Я предпочитаю книги, телевизор, природу, мне даже с животными интереснее, чем с людьми... Люди мешают мне, я уклоняюсь от общения с ними, мне лучше бы жить где-нибудь в лесу или на необитаемом острове... Я редко хочу кого-то видеть или с кем-то говорить, мне это совершенно неинтересно, мне чуждо все, что кого-то радует, тревожит или заботит, у меня своя, пусть непонятная другим жизнь... С детства сверстники, особенно девочки, издевались надо мной. Меня это сильно задевало, но ответить тем же, постоять за себя я не мог. Даже представляя себе, как я это делаю, я сильно боялся ответной агрессии. Я ни к кому и ни к чему сильно не привязан, внешне интересуюсь многим и радуюсь многому, но в любой момент, мне кажется, могу все забросить. Внутри себя я постоянно ощущаю абсолютную пустоту, у меня нет ни цели, ни смысла, ничего, ради чего стоило бы жить.

Только один раз в школьные годы мне нравилась одна девочка, она была жизнерадостная и веселая, полная мне противоположность. Сейчас мне 30 лет, но я и не думаю о семье, близость с женщинами мне только снится, но и во сне я насилую их, а не люблю, и оргазм ощущаю лишь проснувшись». Пациенты обычно говорят, что прежде они такими не были. Тем не менее отдаление от людей совершенно не тяготит их, не порождает ощущения одиночества, тягостного чувства отторжения, а также сознания болезненности своей отрешенности от социума. Отличительной особенностью связанной с деперсонализацией самоизоляции является восприятие окружающих людей как чужих, посторонних, не вызывающих каких-либо позитивных эмоций или даже враждебных.

3. Утрата внешних интересов. То, что прежде волновало пациентов, к чему они стремились и с чем связывали свое будущее, постепенно теряет для них смысл и привлекательность, становится неинтересным, ненужным. Студент, который так хотел стать инженером или врачом, бросает учебу в институте, ему кажется, что он разочаровался в профессии, о которой горячо когда-то мечтал. Одно за другим забрасываются важные дела, исчезают прежние увлечения, круг занятий неумолимо сужается. Все больше становится свободного времени, которое нечем заполнить, тогда как ранее его постоянно не хватало. Времяпрепровождение делается все более бесцельным, праздным, не приносящим ни пациентам, ни окружающим какой-то ощутимой пользы. Больные как бы не могут ни в чем найти себя, чем бы они ни занимались, пробуя одно, другое, третье и ни на чем долго не останавливаясь.

Равным образом пациентов отличает неспособность к чему-то глубоко привязываться. Иногда это осознается как некая неприкаянность, отсутствие определенности в отношениях с людьми и ценностями: «У меня всегда было ощущение разобщения с людьми и миром. Постоянно преследовали разные сомнения. Я чувствовала себя как человек, который плывет по реке меж двух берегов и не может пристать ни к одному из них. Я ни к чему не привязана настолько, чтобы считать что-то своим, принадлежащим именно мне, чем бы я дорожила или что боялась потерять. Особенно трудно мне в том, что касается духовной ориентации. Я не могу, например, до конца принять христианство. Одной ногой я стою будто бы в нем, а другой — в живой этике, не могу отказаться от того, в чем убеждают Рерих и учитель его жены Блаватская.

Я думаю о совершенстве души, но в то же время меня и это не захватывает, остается где-то в стороне от меня. Зачем оно, думаю, это совершенство. Для вечной жизни? А что в этой вечной жизни есть такого, чтобы к ней стремиться? У меня нет и никогда не было каких-то определенных целей. С 18 лет меня преследуют мысли о бесцельности жизни. Зачем она? Если рассуждать логически, в ней нет никакого смысла, ведь все временно и условно. Мне было бы легче не рассуждая, а я так не могу.  А логика способна развеять всякую иллюзию, в том числе иллюзию того, что жизнь имеет какой-то смысл.

Семья? Да что семья? Дети вырастут, выросли уже, теперь они сами по себе, они меня уже не понимают или считают, что я свое отжила и осталась где-то в прошлом. Занималась я когда-то наукой, написала диссертацию, но защищать ее не стала. Не стала писать и книгу, хотя для этого собрала весь необходимый материал. Материал уговорили не выбрасывать, а отдать другому человеку, что я и сделала. Меня поставили, правда, как соавтора, но зачем мне это нужно? Если мне что-то интересно, то только до той поры, пока я этого не понимаю. Как станет понятно, интерес сразу и навсегда пропадает.

Муж  у меня душевно болен, он скульптор, странный и тяжелый человек, но я с ним живу и никогда не думала что-то изменить в своей личной жизни. Никем особенно не увлекалась, не любила, мне вообще непонятно, что имеют в виду люди, когда говорят о любви. Я думаю, что ничего в ней нет, кроме физиологии. Я иногда думаю, что умереть сразу и без мучений было бы самое лучшее. Я считаю, что эвтаназия нужна и полезна, если бы только не было людей, которые воспользуются ею в своих корыстных интересах». Сообщение последней больной вполне логично было бы представить в контексте депрессии. Не менее логично, полагаем, считать депрессию проявлением деперсонализации, когда все в этом мире кажется пациентам далеким, чужим, враждебным и лишенным смысла.

К содержанию