Фантазирование. Экмнезия

Фантазии, случайные и абсурдные мысли, ошибочные воспоминания, неправильные действия, неадекватные чувства, какие-то необычные и несвойственные индивиду до болезни побуждения, аномальные желания и потребности и вообще все проявления дезорганизованного бессознательного воспринимаются при апперсонализации как естественные, нормальные, от природы присущие их личности. Например, даже нелепая мысль, едва она появилась в сознании, тут же принимается за вполне адекватную, естественную, свойственную природе пациента. Фактически она является бредовой, если он принимает ее к тому же за свою собственную.

Какое-то предположение воспринимается уже чем-то реальным, не имеющим альтернативы. Так, больная с маниакально-бредовым приступом обнаруживает признаки анестетической мании («не чувствую боли, не знаю, жива я или нет»), а также бред обвинения («врачи выкачивают из родственников подарки, а за это превращают больных в рабов, доводят до самоубийства»). Далее она говорит: «У меня два месяца нет месячных, я беременна.

Я повторяю судьбу своей бабушки — она родила двойню. И у меня будет двойня, я чувствую внизу живота, будто у меня там плавают две рыбки». Воображаемое будущее в сознании больной превращается в бредовое предвосхищение, вполне реалистическое или даже единственно возможное. При ретроспективном бреде, напротив, мнимые события далекого прошлого переживаются остро, они настолько актуальны для пациентов, что заслоняют собой происходящее в настоящее время или придают ему бредовый смысл. Иногда воображаемое событие становится как бы эквивалентным реальному.

Часто фантазирование становится патологическим. В нашей клинике работают социальные психологи, которые помогут отличить фантазии от реальности

Типичный этому пример — Илья Обломов в романе И.А.Гончарова «Обломов» (1859). Обломов — мечтатель. Он легко загорается какой-то мечтой, например  о женитьбе, поездке в Париж, потом представляет себя, как это будет увлекательно, приятно, полезно, и все, тут увлечению приходит конец, на этом активность Обломова завершается. Не нужен ему более Париж, его утомляет или не так желанна любимая женщина, пока, наконец, заждавшись, она не выходит замуж за другого человека.

Все уже прожито им в воображении, а в жизни, стало быть, ему это уже не нужно. Ему достаточно постели, где он может фантазировать о чем угодно и тем вполне довольствоваться. Кто-то остроумно заметил, что различие невротика и психотика состоит в том, что невротик строит воздушные замки, а психотик в них живет. Как И.Обломов.


При экмнезии, переживании «жизни в прошлом», давние воспоминания целиком заполняют собой сознание пациентов, но вряд ли происходит это только потому, что их появляется так много. Они вытесняют текущие впечатления еще и потому, что переживаются пациентами как представляющие действительность на данный момент, как актуальные в настоящем времени. То же самое можно сказать о замещающих конфабуляциях.

И они являются пациентам не как воспоминания давнего прошлого, а как свежие впечатления, относящиеся к текущему времени. Фантастические конфабуляции, абсурднее которых, кажется, уже ничего не бывает, также принимаются как воспоминания вполне реальных впечатлений, к тому же ослепляющие пациентов, захватывающие их своей грандиозностью. Вспыхнувшие вдруг мысли о ревности не отбрасываются, они не воспринимаются в качестве предположения, то есть плода воображения, который нужно бы отвергнуть как что-то странное, нереальное, недостойное или то, с чем надо бороться.

Некоторое время спустя, а иногда и с самого начала пациенты без колебаний принимают свою ревность за естественное следствие действительных событий. Побуждение, которое ранее было бы воспринято как «дикое», совершенно неприемлемое, переживается как страстное, неодолимое «желание», как то, что пациентам «очень хочется сделать». «Хочется»,  например, «ударить незнакомого человека», «вцепиться в начальника», сказать или сделать при всех что-то глумливое либо непристойное, «плюнуть продавцу в лицо», «сбросить с прилавка товар», «прыгнуть с балкона», «убить своего ребенка» и т. п. То же нередко переживается во сне: «Снилось, что убила какого-то мужчину. Казалось, это был акт справедливого возмездия, вроде он сделал что-то дурное. И ощущение во сне, будто все это происходит на самом деле. Когда проснулась, я была в шоке, меня охватил ужас, я по сей день думаю, как такое могло прийти мне в голову».

Иногда случается, что пациенты так вживаются в роль больного человека, что и в ремиссии не хотят или не могут с нею расстаться, хотя и для них могло бы быть совершенно очевидным, что эта роль не приносит им ничего кроме огромных лишений. Болезнь в таких случаях становится как бы неотъемлемой частью Я пациентов.

При деперсонализации, как и следует ожидать, факт болезни отрицается, она воспринимается как что-то нереальное или даже случившееся с кем-то другим, пациенты не хотят о ней ни вспоминать, ни говорить. Встречаются пациенты, которые в силу апперсонализации считают, что болезнь обогатила их, «расширила их сознание», интегрировала их психику, дала им возможность соединить сознательное и бессознательное в некоей чудесной гармонии. Некоторые из них воспринимают это как большое и неожиданное открытие, пробуждающее потребность в творчестве. Отдельные пациенты начинают вдруг писать стихи и книги, создавать художественные полотна, сочинять научные тексты, в которых утверждают химеры больного бессознательного, другие столь же неожиданно увлекаются символизмом, абстракционизмом, прочими оторванными от реальности направлениями в искусстве, которые теперь становятся им вполне понятными.

Множество патологических потребностей и аномальных желаний возникает, как справедливо указывает К.Ясперс, именно вследствие нарушений самоосознавания, в данном случае, как мы предполагаем, апперсонализации. Описание болезненных влечений в таких терминах, как обсессивное, компульсивное или импульсивное, не дает никакого представления об их природе. Более того, это вводит, полагаем, в заблуждение. Так,  термины «обсессивное влечение», «компульсивное влечение» указывают на принудительный, насильственный характер. То есть пациент не желает употреблять психоактивные субстанции, он стремится совсем к другому, но чуждое ему болезненное влечение лишает его возможности свободного выбора. Другими словами, это попытка провести аналогию с симптомами деперсонализации, в которых проявляется отчуждение актов собственной интенции.

Аналогия эта совершенно неуместна. Алкоголики и наркоманы испытывают не отчужденные влечения, а овладевающие ими желания вернуться в состояние опьянения. Некоторое время они, действительно, сопротивляются болезненному влечению, но только  в том случае, если ранее были и до поры сохранились нормальные побуждения. По мере того как все ближе будет приниматься потребность в опьянении, будут исчезать и эти очаги сопротивления, а влечение превратиться в болезненную особенность личности.

В то же время прежние, нормальные потребности и побуждения будут постепенно забываться, как бы отчуждаться, уходить на второй план. Алкоголик с запоями скорее напоминает множественную личность, он периодически переходит из нормального состояния личности в болезненное, которые сильно отличаются одно от другого. Та легкость, с какой развивается иногда болезненная потребность в опьянении, особенно наркотическом, то обстоятельство, что эта потребность очень скоро начинает приниматься пациентами как глубокая и неотъемлемая часть их личности, вообще остаются полной загадкой, если рассматривать этот факт вне контекста нарушений самовосприятия.

Вполне логично предполагать поэтому, что само опьянение не только вызывает эйфорию, будто бы и привлекающую пациентов, но и способствует также появлению серьезных нарушений самовосприятия, в первую очередь апперсонализации. Что же касается притягательной эйфории, то она сама нуждается в каком-то объяснении. Нам представляется, что опьянение и является приятным только в силу того, что оно связано с апперсонализацией, как, впрочем, и другие переживания, даже тягостные, если они принимаются личностью.

Мы предполагаем, что аномальные влечения вообще становятся более понятными и предсказуемыми именно в контексте дисаутогнозии. Например, нам представляется совершенно ясным, что навязчивое влечение может трансформироваться в компульсивные действия с тем, чтобы в последующем превратиться в импульсивное, то есть в неодолимое болезненное желание. Во всяком случае, это вполне согласуется с логикой развития апперсонализации.

Становится столь же очевидным, что навязчивое и компульсивное влечения с наступлением деперсонализации имеют вполне реальную возможность обратиться в симптомы психического автоматизма. В свою очередь импульсивные влечения могут оказаться в структуре феномена множественной личности. Если же импульсивное влечение окажется в зоне действия деперсонализации, то результатом будет симптом альтернативного внешнего или внутреннего двойника пациента. Разумеется, всегда существует возможность редукции аномальных влечений. Это может произойти лишь при одном непременном условии: устранении или исчезновении симптомов апперсонализации.

Известны, например, случаи, когда пациенты вдруг прекращают употреблять алкоголь и наркотики, у них как бы пропадает болезненная потребность. Едва ли это происходит потому, что пациенты осознали весь вред или неприемлемость болезненного образа жизни.

К содержанию